змер трагедии, чередуется то с белым пятистопным ямбом, то
с античными триметрами, то с суровыми терцинами в стиле Данте или даже с
чопорным александрийским стихом, которым Гете не писал с тех пор, как
студентом оставил Лейпциг, и над всем этим "серебряная латынь"
средневековья, latinitas argentata. Вся мировая история, вся история
научной, философской и поэтической мысли - Троя и Миссолунги, Еврипид и
Байрон, Фалес и Александр Гумбольдт, здесь вихрем проносятся по высоко
взметнувшейся спирали фаустовского пути (он же, по мысли Гете, путь
человечества).
Трудно понять эстетическую невосприимчивость читающей Европы XIX и XX
веков ко "второму Фаусту". Можно ли проще, поэтичнее и (решаемся и на это
слово) грациознее говорить о столь сложных и важных вещах - об истоках и
целях культуры и исторического бытия человечества, личности? Это было и
осталось новаторством, к которому еще не привыкли за сто с лишним лет, но
должны же привыкнуть!
А какая прелесть песнь Линкея, этот лучший образец старческой лирики
Гете!
Все видеть рожденный,
Я зорко, в упор
Смотрю с бастиона
На вольный простор.
И вижу без края
Созвездий красу,
И лес различаю,
И ланей в лесу.
Когда доходишь до этого места, не знаем, как другим, а пишущему эти
строки каждый раз вспоминается "Степь" Чехова. Помните там чудачка Васю с
мутными на вид, но сверхобычно зоркими глазами? "Не мудрено увидеть
убегающего зайца или летящую дрохву ... А Вася видел играющих лисиц, зайцев,
умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои
"точки". Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у
Васи был еще другой мир, свой собственный, |