а. Румата бросил в приемную воронку несколько лопат
опилок, и синтезатор тихонько запел, автоматически включив индикаторную
панель. Румата носком ботфорта придвинул к выходному желобу ржавое ведро.
И сейчас же - дзинь, дзинь, дзинь! - посыпались на мятое жестяное дно
золотые кружочки с аристократическим профилем Пица Шестого, короля
Арканарского.
Румата перенес отца Кабани на скрипучие нары, стянул с него башмаки,
повернул на правый бок и накрыл облысевшей шкурой какого-то давно
вымершего животного. При этом отец Кабани на минуту проснулся. Двигаться
он не мог, соображать тоже. Он ограничился тем, что пропел несколько
стихов из запрещенного к распеванию светского романса "Я как цветочек
аленький в твоей ладошке маленькой", после чего гулко захрапел.
Румата убрал со стола, подмел пол и протер стекло единственного окна,
почерневшее от грязи и химических экспериментов, которые отец Кабани
производил на подоконнике. За облупленной печкой он нашел бочку со спиртом
и опорожнил ее в крысиную дыру. Затем он напоил хамахарского жеребца,
засыпал ему овса из седельной сумки, умылся и сел ждать, глядя на коптящий
огонек масляной лампы. Шестой год он жил этой странной, двойной жизнью и,
казалось бы, совсем привык к ней, но время от времени, как, например,
сейчас, ему вдруг приходило в голову, что нет на самом деле никакого
организованного зверства и напирающей серости, а разыгрывается причудливое
театральное представление с ним, Руматой, в главной роли. Что вот-вот
после особенно удачной его реплики грянут аплодисменты и ценители из
Института экспериментальной истории восхищенно закричат из лож:
"Адекватно, Антон! Адекватно! Молодец, Тошка!" Он даже огляделся, но не
было переполненного зала, были только почерневшие, замшелые стены из голых
бревен, заляпанные наслоениями копоти.
Во дворе тихонько ржанул и переступил копытами хамахарский жеребе |